Неточные совпадения
Г-жа Простакова. Ты же еще, старая ведьма, и разревелась. Поди, накорми их с собою, а после обеда тотчас опять сюда. (К Митрофану.) Пойдем со мною, Митрофанушка. Я тебя из глаз теперь не выпущу. Как скажу я тебе нещечко, так пожить на свете слюбится. Не век тебе, моему другу, не век тебе учиться. Ты, благодаря Бога, столько уже смыслишь, что и сам взведешь деточек. (К Еремеевне.) С братцем переведаюсь не по-твоему. Пусть же все
добрые люди увидят, что
мама и что мать родная. (Отходит с Митрофаном.)
Аня.
Мама!..
Мама, ты плачешь? Милая,
добрая, хорошая моя
мама, моя прекрасная, я люблю тебя… я благословляю тебя. Вишневый сад продан, его уже нет, это правда, правда, но не плачь,
мама, у тебя осталась жизнь впереди, осталась твоя хорошая, чистая душа… Пойдем со мной, пойдем, милая, отсюда, пойдем!.. Мы насадим новый сад, роскошнее этого, ты увидишь его, поймешь, и радость, тихая, глубокая радость опустится на твою душу, как солнце в вечерний час, и ты улыбнешься,
мама! Пойдем, милая! Пойдем!..
Для меня ли собственно заходила эта «
добрая женщина», как выражалась всегда о ней
мама, или просто посещала
маму, по заведенному прежде порядку, — я не спросил.
— Я очень рада, что о моей
маме осталась такая
добрая память.
Мария Матвеевна, полная, с
доброй улыбкой, сидит в кресле и расспрашивает меня о здоровьи папы и
мамы, о моих гимназических делах, о бабушке и тете Анне.
Мама ведь
добрая, не такая, как папа.
—
Мама всегда была
добра, даже слишком, — заметила Юлия Сергеевна, взглянув на мужа.
— Какая ты
добрая,
мама! — воскликнула она и стала покрывать руки княгини Вассы Семеновны горячими поцелуями.
Бабушка с Юлико приехали надолго, кажется, навсегда. Бабушка поселилась наверху, в комнатах
мамы. Эти дорогие для меня комнаты, куда я входила со смерти деды не иначе как с чувством сладкой тоски, стали мне теперь вдруг ненавистными. Каждое утро я и Юлико отправлялись туда, чтобы приветствовать бабушку с
добрым утром. Она целовала нас в лоб — своего любимчика-внука, однако, гораздо нежнее и продолжительнее, нежели меня, — и потом отпускала нас играть.
— Деда! — неожиданно прозвучал среди наступившей тишины мой детский звонкий голос, — ты злой, деда, я не буду любить тебя, если ты не простишь
маму и будешь обижать папу! Возьми назад твой кишмиш и твои лепешки; я не хочу их брать от тебя, если ты не будешь таким же
добрым, как папа!
Я некрасивая, дурнушка, а она, моя
мама, любит
добрых, мягких и ласковых детей…
Когда я была маленькой, моя
мама,
добрая и кроткая, как ангел, научила меня переносить мое несчастье твердо и стойко…
— Ты думала, помер отец, так на тебя и управы не будет?
Мама, дескать,
добрая, она пожалеет… Нет, милая, я тебя тоже сумею укротить, ты у меня будешь знать! Ты бегаешь, балуешься, а
мама твоя с утра до вечера работает; придет домой, хочется отдохнуть, а нет: сиди, платье тебе чини. Вот порви еще раз, ей-богу, не стану зашивать! Ходи голая, пускай все смотрят. Что это, скажут, какая бесстыдница идет!..
— Да, хорошая… — согласился Саша. — Ваша
мама по-своему, конечно, и очень
добрая и милая женщина, но… как вам сказать? Сегодня утром рано зашел я к вам в кухню, а там четыре прислуги спят прямо на полу, кроватей нет, вместо постелей лохмотья, вонь, клопы, тараканы… То же самое, что было двадцать лет назад, никакой перемены. Ну, бабушка, бог с ней, на то она и бабушка; а ведь
мама небось по-французски говорит, в спектаклях участвует. Можно бы, кажется, понимать.
Он, конечно, не знал подробностей домашней обстановки. Не знал он, что
мама его была ни больше ни меньше, как крайне взбалмошная, хотя и
добрая чухонка, переходившая из дома в дом в качестве кухарки и отовсюду гонимая, отчасти за излишнюю слабость сердца и постоянные романтические приключения, отчасти за неряшливое обращение с посудой, бившейся у нее в руках как бы по собственному капризу.
— Да, я злой, а вы с своей
мамой очень
добрые: вы так устроили, что мне своим родным сына показывать стыдно.
Я видела сквозь слезы эти простодушные, любящие лица, слышала искренние пожелания «
доброй панночке» и, боясь сама разрыдаться навзрыд, поспешно села в бричку с
мамой и Васей.
И ее
мама, такая
добрая и ласковая, вроде моей, внимательно слушает свою девочку, тщательно и любовно приглаживая рукой ее белокурые косички…
— Боже мой, — шептали мои губы, — помоги мне! Помоги, Боже, сделаться
доброй, хорошей девочкой, прилежно учиться, помогать
маме… не сердиться по пустякам!
Наступил час отъезда. Ни я, ни
мама с Васей ничего не ели за ранним завтраком. У крыльца стояла линейка; запряженный в нее Гнедко умильно моргал своими
добрыми глазами, когда я в последний раз подала ему кусок сахару. Около линейки собралась наша немногочисленная дворня: стряпка Катря с дочуркой Гапкой, Ивась — молодой садовник, младший брат кучера Андрея, собака Милка — моя любимица, верный товарищ наших игр — и, наконец, моя милая старушка няня, с громкими рыданиями провожающая свое «дорогое дитятко».
— Люди
добрые, заступитесь за меня! — отчаянно вскрикнула боярышня, кидаясь в толпу сердобольных нянь,
мам и сенных девушек, так недавно ливших о ней горячие слезы и оказывавших ей столько искреннего участия.
— С колоколами. А когда светопредставление,
добрые пойдут в рай, а сердитые будут гореть в огне вечно и неугасимо, касатка. Моей
маме и тоже Марье бог скажет: вы никого не обижали и за это идите направо, в рай; а Кирьяку и бабке скажет: а вы идите налево, в огонь. И кто скоромное ел, того тоже в огонь.
Эта неожиданная ласка и этот
добрый голосок странно напомнили маленькой Тасе что-то милое, родное — напомнили ей её
маму, прежнюю,
добрую, ласковую
маму, a не строгую и взыскательную, какой она казалась Тасе со дня падения Леночки в пруд. Что-то екнуло в сердечке Таси. Какая-то теплая волна прихлынула к горлу девочки и сдавила его. Ей захотелось плакать. Дуся сумела пробудить в ней и затронуть лучшие струны её далеко не испорченного, но взбалмошного сердечка.
Мама крепко обняла свою старшую девочку, всегда радовавшую ее послушанием и
добрым, кротким нравом.
— Ах,
мама, я так счастлива, что хотела бы видеть счастливыми и других! У моего бывшего хозяина-акробата есть племянник — Андрюша; он такой больной и жалкий. Ему худо у дяди… О, если б его поместить в другое место! Он такой
добрый и хороший!
— Ах,
мама! — радостно вскричала Тася, — какая ты
добрая!
Я обещала покойной
маме сделать из тебя хорошего,
доброго человека и хочу во что бы то ни стало исполнить мое обещание.
— Вы…
добрая… вы хорошая… Мы с Полиной не знали, что вы такая… Мы рассердились на вас… Думали: злая, гордячка… Думали, что жаловались на нас
маме… И мстить хотели за то, что не пустили на бал… a теперь… И, не договорив своей фразы, она снова душила Дашу поцелуями.
— Ну, вы, опять за старое,
мама! — с досадой отбросив от себя книгу, довольно резко произнесла Натали, — вот видите ли, мадемуазель, — обратилась она к Даше, немало смущенной её выходкой, —
мама наша очень
добра и снисходительна к этим милым детям, a милые дети обладают очаровательными замашками: они ленятся, лгут на каждом шагу и даже воруют!
Помни: любит тебя твоя
мама и будет постоянно смотреть на тебя с неба, деточка, и каждый твой
добрый, светлый поступок будет ее радовать.
Мама же не так велика, а иногда бывает совсем маленькою; очень
добра она, целует нежно, прекрасно понимает, что это значит, когда болит животик, и только с нею можно отвести душу, когда устанешь от жизни, от игры или сделаешься жертвою какой-нибудь жестокой несправедливости.
— Он не бранит, но, знаете ли… сердится на вас. Он говорит, что через вас
мама несчастна и что вы… погубили
маму. Ведь он какой-то странный! Я ему растолковываю, что вы
добрый, никогда не кричите на
маму, а он только головой качает.
—
Добрый вечер, Николай Ильич! — услышал он детский голос. —
Мама сейчас придет. Она пошла с Соней к портнихе.